Неточные совпадения
Штольц не приезжал несколько лет в Петербург. Он однажды только заглянул на короткое время в имение Ольги и в Обломовку. Илья Ильич получил от него письмо, в котором Андрей уговаривал его самого
ехать в деревню и взять в свои руки приведенное в порядок имение, а сам
с Ольгой Сергеевной уезжал на южный берег Крыма, для двух целей: по делам своим в Одессе и для здоровья
жены, расстроенного после родов.
Но гости
едут, например, ты
с женой.
Поехал в город парочкой!
Глядим, везет из города
Коробки, тюфяки;
Откудова ни взялися
У немца босоногого
Детишки и
жена.
Повел хлеб-соль
с исправником
И
с прочей земской властию,
Гостишек полон двор!
День скачек был очень занятой день для Алексея Александровича; но,
с утра еще сделав себе расписанье дня, он решил, что тотчас после раннего обеда он
поедет на дачу к
жене и оттуда на скачки, на которых будет весь Двор и на которых ему надо быть. К
жене же он заедет потому, что он решил себе бывать у нее в неделю раз для приличия. Кроме того, в этот день ему нужно было передать
жене к пятнадцатому числу, по заведенному порядку, на расход деньги.
Молодая
жена его, как рассказывал Венден, — он был женат полгода, — была в церкви
с матушкой и, вдруг почувствовав нездоровье, происходящее от известного положения, не могла больше стоять и
поехала домой на первом попавшемся ей лихаче-извозчике.
— Разве я не вижу, как ты себя поставил
с женою? Я слышал, как у вас вопрос первой важности —
поедешь ли ты или нет на два дня на охоту. Всё это хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит. Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы. Мужчина должен быть мужествен, — сказал Облонский, отворяя ворота.
— Ах, Боже мой. Я думала, что мы не
поедем, —
с досадою отвечала
жена.
Внешние отношения Алексея Александровича
с женою были такие же, как и прежде. Единственная разница состояла в том, что он еще более был занят, чем прежде. Как и в прежние года, он
с открытием весны
поехал на воды за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же
с увеличенною энергией взялся за свою обычную работу. Как и обыкновенно,
жена его переехала на дачу, а он остался в Петербурге.
В конце обеда стало еще веселее. Губернатор просил Вронского
ехать в концерт в пользу братии, который устраивала его
жена, желающая
с ним познакомиться.
По тону Бетси Вронский мог бы понять, чего ему надо ждать от света; но он сделал еще попытку в своем семействе. На мать свою он не надеялся. Он знал, что мать, так восхищавшаяся Анной во время своего первого знакомства, теперь была неумолима к ней за то, что она была причиной расстройства карьеры сына. Но он возлагал большие надежды на Варю,
жену брата. Ему казалось, что она не бросит камня и
с простотой и решительностью
поедет к Анне и примет ее.
— А! Мы знакомы, кажется, — равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. — Туда
ехала с матерью, а назад
с сыном, — сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. — Вы, верно, из отпуска? — сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к
жене своим шуточным тоном: — что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?
— Очень рад, — сказал он и спросил про
жену и про свояченицу. И по странной филиации мыслей, так как в его воображении мысль о свояченице Свияжского связывалась
с браком, ему представилось, что никому лучше нельзя рассказать своего счастья, как
жене и свояченице Свияжского, и он очень был рад
ехать к ним.
Из благословенья образом ничего не вышло. Степан Аркадьич стал в комически-торжественную позу рядом
с женою; взял образ и, велев Левину кланяться в землю, благословил его
с доброю и насмешливою улыбкой и поцеловал его троекратно; то же сделала и Дарья Александровна и тотчас же заспешила
ехать и опять запуталась в предначертаниях движения экипажей.
Вернувшись в Москву, он
с гордостью объявил
жене, что всё приготовлено, что дом будет игрушечка и что он ей очень советует
ехать.
Стараясь как можно быть обстоятельнее, Левин начал рассказывать все ненужные подробности о положении
жены, беспрестанно перебивая свой рассказ просьбами о том, чтобы доктор сейчас же
с ним
поехал.
Окончив речь, губернатор пошел из залы, и дворяне шумно и оживленно, некоторые даже восторженно, последовали за ним и окружили его в то время, как он надевал шубу и дружески разговаривал
с губернским предводителем. Левин, желая во всё вникнуть и ничего не пропустить, стоял тут же в толпе и слышал, как губернатор сказал: «Пожалуйста, передайте Марье Ивановне, что
жена очень сожалеет, что она
едет в приют». И вслед затем дворяне весело разобрали шубы, и все
поехали в Собор.
Долго Левин не мог успокоить
жену. Наконец он успокоил ее, только признавшись, что чувство жалости в соединении
с вином сбили его, и он поддался хитрому влиянию Анны и что он будет избегать ее. Одно, в чем он искреннее всего признавался, было то, что, живя так долго в Москве, за одними разговорами,
едой и питьем, он ошалел. Они проговорили до трех часов ночи. Только в три часа они настолько примирились, что могли заснуть.
Дарья Александровна подошла к остановившемуся шарабану и холодно поздоровалась
с княжной Варварой. Свияжский был тоже знакомый. Он спросил, как поживает его чудак-приятель
с молодою
женой, и, осмотрев беглым взглядом непаристых лошадей и
с заплатанными крыльями коляску, предложил дамам
ехать в шарабане.
Сестры Сомовы жили у Варавки, под надзором Тани Куликовой: сам Варавка уехал в Петербург хлопотать о железной дороге, а оттуда должен был
поехать за границу хоронить
жену. Почти каждый вечер Клим подымался наверх и всегда заставал там брата, играющего
с девочками. Устав играть, девочки усаживались на диван и требовали, чтоб Дмитрий рассказал им что-нибудь.
Поехала жена с Полей устраиваться на даче, я от скуки ушел в цирк, на борьбу, но борьбы не дождался, прихожу домой — в кабинете, вижу, огонь, за столом моим сидит Полин кавалер и углубленно бумажки разбирает.
— Познакомил бы вас
с женой, но она
поехала в Новгород, там — какая-то церковь замечательная. Она у меня искусством увлекается, теперь искусство в моде… молодежь развлекаться хочет, устала от демонстраций, конституции, революции.
— Судостроитель, мокшаны строю, тихвинки и вообще всякую мелкую посуду речную. Очень прошу прощения:
жена поехала к родителям, как раз в Песочное, куда и нам завтра
ехать. Она у меня — вторая, только весной женился.
С матерью
поехала с моей, со свекровью, значит. Один сын — на войну взят писарем, другой — тут помогает мне. Зять, учитель бывший, сидел в винопольке — его тоже на войну, ну и дочь
с ним, сестрой, в Кресте Красном. Закрыли винопольку. А говорят — от нее казна полтора миллиарда дохода имела?
Вот нас
едет четыре экипажа, мы и сидим теперь: я здесь, на Каменской станции, чиновник
с женой и инженер — на Жербинской, другой чиновник — где-то впереди, а едущий сзади купец сидит, говорят, не на станции, а на дороге.
Только тогда слегка шевельнул вожжами кучер, и вороные рысаки, звеня подковами по мостовой, понесли мягко подрагивающую на резиновых шинах коляску на дачу, куда
ехали веселиться муж,
жена, девочка и мальчик
с тонкой шеей и торчащими ключицами.
Облегчало ее положение в этом отношении близость ее
с Федосьей и Тарасом, который, узнав о тех нападениях, которым подвергалась его
жена, пожелал арестоваться, чтобы защищать ее, и
с Нижнего
ехал как арестант, вместе
с заключенными.
— Я — о Боже, Боже! —
с пылающими глазами начал он, — да я всю жизнь отдал бы — мы
поехали бы в Италию — ты была бы моей
женой…
Чуть свет являлись на толкучку торговки, барахольщики первой категории и скупщики из «Шилова дома», а из желающих продать — столичная беднота: лишившиеся места чиновники приносили последнюю шинелишку
с собачьим воротником, бедный студент продавал сюртук, чтобы заплатить за угол, из которого его гонят на улицу, голодная мать, продающая одеяльце и подушку своего ребенка, и
жена обанкротившегося купца, когда-то богатая, боязливо предлагала самовар, чтобы купить
еду сидящему в долговом отделении мужу.
То, что «миленький» все-таки
едет, это, конечно, не возбуждает вопроса: ведь он повсюду провожает
жену с той поры, как она раз его попросила: «отдавай мне больше времени»,
с той поры никогда не забыл этого, стало быть, ничего, что он
едет, это значит все только одно и то же, что он добрый и что его надобно любить, все так, но ведь Кирсанов не знает этой причины, почему ж он не поддержал мнения Веры Павловны?
Раз летом Аксенов
поехал в Нижний на ярмарку. Когда он стал прощаться
с семьей,
жена сказала ему...
— Не беспокойтесь, у меня внизу сани, я
с вами
поеду. «Дело скверное», — подумал я, и сердце сильно сжалось. Я взошел в спальню.
Жена моя сидела
с малюткой, который только что стал оправляться после долгой болезни.
— Итак, на том и останется, что я должен
ехать в Вятку,
с больной
женой,
с больным ребенком, по делу, о котором вы говорите, что оно не важно?..
Чтоб утешить новобрачную, аптекарь пригласил
ехать с ними в Вятку молодую девушку лет семнадцати, дальнюю родственницу его
жены; она, еще более очертя голову и уже совсем не зная, что такое «Вьатка», согласилась.
От думы они
поехали на Соборную площадь, а потом на главную Московскую улицу. Летом здесь стояла непролазная грязь, как и на главных улицах, не говоря уже о предместьях, как Теребиловка, Дрекольная, Ерзовка и Сибирка. Миновали зеленый кафедральный собор, старый гостиный двор и остановились у какого-то двухэтажного каменного дома. Хозяином оказался Голяшкин. Он каждого гостя встречал внизу, подхватывал под руку, поднимал наверх и передавал
с рук на руки
жене, испитой болезненной женщине
с испуганным лицом.
— Меж мужем и
женой один бог судья, мамаша, а вторая причина… Эх, да что тут говорить! Все равно не поймете.
С добром я
ехал домой, хотел
жене во всем покаяться и зажить по-новому, а она меня на весь город ославила. Кому хуже-то будет?
Галактион как-то чутьем понял, что Емельян
едет с мельницы украдом, чтобы повидаться
с женой, и ему сделалось жаль брата. Вся у них семья какая-то такая, точно все прячутся друг от друга.
С вокзала он прямо
поехал в «Эрмитаж». Гостиничные носильщики, в синих блузах и форменных шапках, внесли его вещи в вестибюль. Вслед за ними вошел и он под руку
с своей
женой, оба нарядные, представительные, а он-таки прямо великолепный, в своем широком, в виде колокола, английском пальто, в новой широкополой панаме, держа небрежно в руке тросточку
с серебряным набалдашником в виде голой женщины.
— Успеешь, матушка. Не на радость
едем, успеешь отцовскими-то побоями налакомиться, — молвил
с досадой Василий Борисыч и велел
жене идти в свою комнату, тем отзываясь, что надо ему
с Феклистом Митричем поговорить.
Затем муж везет молодую
жену к своим родителям, те уж дожидаются — знают, что сын
поехал сноху им выкрасть, новую даровую работницу в дом привезти,
с радостью встречают они новобрачных.
Ужинать садиться хотели, как сам Патап Максимыч подъехал. Очень удивился он, застав
жену дома, да еще
с дорогими гостями, а то было он, исправив в Осиповке кой-какие дела, думал поутру
ехать в Комаров, а оттуда
с дочерью в Вихорево за Аксиньей Захаровной.
На первой неделе Великого поста Патап Максимыч выехал из Осиповки со Стуколовым и
с Дюковым. Прощаясь
с женой и дочерьми, он сказал, что
едет в Красную рамень на крупчатные свои мельницы, а оттуда проедет в Нижний да в Лысково и воротится домой к Середокрестной неделе, а может, и позже. Дом покинул на Алексея, хотя при том и Пантелею наказал глядеть за всем строже и пристальней.
Наконец гости уехали, взяв обещание
с отца и матери, что мы через несколько дней приедем к Ивану Николаичу Булгакову в его деревню Алмантаево, верстах в двадцати от Сергеевки, где гостил Мансуров
с женою и детьми. Я был рад, что уехали гости, и понятно, что очень не радовался намерению
ехать в Алмантаево; а сестрица моя, напротив, очень обрадовалась, что увидит маленьких своих городских подруг и знакомых:
с девочками Мансуровыми она была дружна, а
с Булгаковыми только знакома.
Розанов
поехал и возвратился в Петербург
с своей девочкой, а его
жена поехала к отцу.
— Да как же не верить-то-с? Шестой десяток
с нею живу, как не верить?
Жена не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне: все из моей аптечки пользуются. Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек взял, как
ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек — ведь это не безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.
— А например, исправник двести раков съел и говорит: «не могу завтра на вскрытие
ехать»; фельдшер в больнице бабу уморил ни за што ни про што; двух рекрут на наш счет вернули;
с эскадронным командиром разбранился; в Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец Абрамзон
с женою мимо моих окон проехал, — беда да и только.
Егор Николаевич Бахарев, скончавшись на третий день после отъезда Лизы из Москвы, хотя и не сделал никакого основательного распоряжения в пользу Лизы, но, оставив все состояние во власть
жены, он, однако, успел сунуть Абрамовне восемьсот рублей,
с которыми старуха должна была
ехать разыскивать бунтующуюся беглянку, а
жену в самые последние минуты неожиданно прерванной жизни клятвенно обязал давать Лизе до ее выдела в год по тысяче рублей, где бы она ни жила и даже как бы ни вела себя.
Гиршфельд, получив подобное письмо своего доверителя, сперва положительно ошалел и решил
ехать в Петербург, чтобы отговорить князя передавать
жене такую уйму денег, которые, естественно, переходя в семью Гариных, ускользали из его загребистых лап, как поверенного, но размыслив, он тотчас сообразил, что
с тестем Владимира, князем Василием Гариным шутки плохи, и через дней, произведя несколько денежных комбинаций, устроил требуемый перевод, поживившись в этом деле и для себя весьма солидным кушем.
Дмитрий Вячеславович Неведомый объявил, что
едет в Москву, куда его призывают дела. Николай Леопольдович без малейшего подозрения дружески простился
с ним. Луганский
с женой и Деметр уезжали в соседнее именье Сушкино. Неведомый, после отъезда Гиршфельда
с компанией,
поехал с ними.
— Тогда
поедем! — сказал Егор Егорыч и, раскланявшись
с Аграфеной Васильевной, посадил
жену в карету и сам сел около нее.
— Но как вам не грех говорить даже об этом! — воскликнул откупщик. — Вы, конечно, должны
ехать с моей
женой в возке, который у нас очень покойный и теплый.
Но, как бы ни было, все эти развлечения Ченцову скоро надоели до тошноты, и он принялся умолять
жену поехать на зиму в Москву и провести там месяца два. Катрин
с полным удовольствием готова была исполнить эту просьбу, но ее только пугало и останавливало чувство ревности.